ЮНЕСКО и мерзавец Николай

Вячеслав ВЕРХОВСКИЙ 

 

С чего начинается театр, известно всем. Наверное, поэтому Международному дню театра, что отмечается решением ЮНЕСКО, теперь предшествует, опять же по решению ЮНЕСКО… Сейчас вы удивитесь: что, серьезно?! А куда уже серьезней? Это факт! Да, наконец-то утвержден и отмечается Международный день гардеробного работника. Потому что театр и та же филармония — они с вешалки как раз и начинаются! 

 

2

Об этом дне не слышал даже я. Хотя, казалось бы, работаю в газете. И, может, и не знал бы до сих пор. Как вызывает наш редактор, Гончаренко. И без подготовки сразу в лоб: мол, а в курсе?

— Даже не догадывался!

Гончаренко это только подстегнуло:

— Ну, если даже ты у нас не знаешь, то кто в Донецке знает? Да никто! А значит, нужно устранить несправедливость. И чтоб узнали все, как можно больше… Вячеслав! — я вздрогнул. — Вячеслав! У тебя есть — среди знакомых — гардеробщица?

И это — при моей коммуникабельности?!

— Что за вопрос, Василий Алексеевич?! Да у меня полгорода знакомых гардеробщиц!

— Вот и славно, — улыбнулся наш редактор. — Но полгорода не нужно, это слишком. Раскрути мне хоть одну, на эксклюзив. Да так, как только ты у нас умеешь. 

Я Гончаренке только выдохнул:

— Когда?

— А к утру, чтоб в номер. Срочной «молнией». Чтобы знать своих героев, ты согласен?

Я «согласен». Я когда-то возражал?! К тому же есть решение ЮНЕСКО…

 

3

Времени в обрез — и я отправился.

Был апрель. Стоял демисезон.

Мне куда? Конечно в филармонию! Где не напрасно столько лет я завсегдатай. Где и с музыкой давно уже на «ты», и гардеробщицы там с опытом немереным.

Тут выходит бледная она, одна из гардеробщиц, Нина Титовна! Как говорится, на ловца и зверь. Но не бежит. А идет какая-то такая. Поникшая такая, изможденная! Ну то есть всю себя оставила на службе. А со службы возвращалась только тень. Сколько раз я раздевался у нее! Ну и одевался, не без этого. А идет вся погруженная в себя. Как будто даже не из филармонии. Она еще живет в моем дворе. А идет в обратном направлении. Я метнулся ей наперерез:

— Ну, поздравляю!

— С чем?

Она не знает! Нет, вы представляете?! Если даже сами гардеробщицы. И, сообщив ей про решение ЮНЕСКО:

— А расскажите, — чтобы записать, — о гардеробной жизни, в гардеробе! Срочно в номер, чтобы эксклюзив!

— Ох, — вздохнула, — лучше и не спрашивай!

Ну как после такого — не спросить?!

Я окружил ее заботой:

— Что случилось?

Она горестно вздохнула:

— Та такое…

В «такое» — я вцепился мертвой хваткой. Но, не показывая виду:

— А какое?

— Просто караул!

А я обрадовался, и не потому что караул, а потому что в этом что-то крылось. И, возможно, даже судьбоносное!

— Взять сегодня!

— Так возьмите!

И взяла!

Интуиция — меня не обманула!

 

4

— У нас сегодня Шнитке, композитор. Первое в Донецке исполнение. Как всегда, мы публику раздели. Ну и девочки, нас трое в гардеробе, отправились на Шнитке, чтоб послушать. А я, одна, осталась сторожить. Кто-то ж должен на хозяйстве оставаться…

 

 

 

Ну, читаю детектив, чтоб не уснуть. И, конечно, даже не догадываюсь, что настоящий детектив — случится в жизни! И не с кем-нибудь — со мной! И прямо щас!

Сижу, читаю… Не поверишь, даже вздрогнула. А потому что рядом: «Ко-ко-ко!» Я так стала озираться: ну дела! Ведь не птичий двор, а центр Донецка! Не село, а храм искусства как-никак! Ну, ты согласен?

Я согласно закивал.

— В общем, стала озираться — никого! Ну, думаю, возможно, померещилось. И дальше принялась за детектив. А не идет! Смысл ускользает, не могу сосредоточиться. А потому что я на взводе, я прислушиваюсь… Ох, как оказалось, не напрасно!

Снова: «Ко-ко-ко!» — октавой выше. Ну, мне уже не по себе, вскочила я. В сердцах захлопнула я книгу — не до книги… Как у Маяковского, ты помнишь? «Мало ли, что можно в книжках намолоть! А такое — оживит внезапно бредни…» Бредни, стоп! И я похолодела. Почему? А вспомнила про Зою!

— Зою-гардеробщицу?

— Ее!

— А что-то я давно ее не видел…

— Вот! Она на Караванной, в психбольнице!

— Да вы что?! А что же с ней случилось?

— Вот, как я, осталась в гардеробе. И, как я, читала детектив. И вдруг ей померещилось, как мне. Что хрюкнул поросенок, и не раз. Причем опять же в нашем гардеробе!

— Что за нелепость?!

— Именно нелепость! Мы сразу не придали, а потом… Мы ее уже и отговаривали. И на смех поднимали как могли. Мол, ну откуда?! Центр Донецка!

— Храм искусства…

— …как-никак. Да ну конечно! И на пальцах разъясняли: быть не может! Но Зоя как уперлась в поросенка… Мол, хрю да хрю! Ее не переспоришь! И теперь лежит на Караванной… Я холодею: это, что ли, эпидемия? Вот как есть болезнь легионеров, так, может, есть болезнь гардеробщиц? И выходит, что я тоже, вслед за ней?!..

 

5

Меня вдруг осенило, кто кудахтал:

— А может, у кого в пальто мобильный?

— Не мобильный! Не перебивай! Я вскочила. Что за наваждение?! Говорят, что нервы на пределе. За пределом! Взад-вперед — не нахожу себе я места. Вдруг замечаю, Слава… Ну и тварь!

Я, ушам своим не веря:

— Это я?!

— Та причем здесь ты?! Она, она!

— Ваша Зоя?!

— Да не Зоя! Эта тетка!

— Вы о ком?!

— У нас же публика такая, ну, приличная. А эта… К нам такие и не ходят. Этот вид! Как из области. А может, даже дальше. Одета так, что… В клетчатом платке. В столетней кацавейке. В этих чоботах… Я смекнула: здесь она впервые! В филармонию же нужно одеваться!..

Я:

— А как ее пустили?

— Не пустили бы! Но по билету… Не имели права. Она вошла и направляется ко мне. Разделась. Я как глянула на платье!.. Она же — на меня. И как заискивая: «Девочки, а можно это самое? Моя сумочка у вас тут постоит?» Не успела я и рта… Она сама! Через барьер сама же перегнулась и… Бух! Ту сумку — прямо мне под ноги! Я ей, на ту сумку, отвечаю: «Ну, раз уж вы поставили, то что ж»…

Ну, она пошла… А я читаю… И вдруг — как гром небесный: «Ко-ко-ко!» И сразу: бредни, Зоя, поросенок… Тут замечаю — сумка ожила! Задышала, вся заколыхалась. На застежке. Я побледнела, я нагнулась, приоткрыла. А потому что неизвестность еще хуже. И — вот такая харя петуха!

 

6

— Не может быть!

— Не может? Ошибаешься! У нас и не такое, Слава, может! Так, на Баха как-то занесло к нам двух бомжей. А на Алябьеве случилась перестрелка. И даже ранили Алябьева…

— Что вы такое говорите?! Чтоб Алябьева?!

— Успокойся! Ранили в портрет! Это было… Так, в лихие девяностые… Я ж на гардеробе тридцать лет. Казалось, видела такое! Но такое?! Чтоб петуха — и сдали в гардероб?! Но хорошо: петух на самом деле! А значит, что с ума я не сошла. Но когда я повстречалась с ним глазами, мне показалось: я уже не выдержу. И, ты знаешь, я была права! Завопила я, руками замахала. А он подумал: щас я буду драться. Выпрыгнул из сумки — и вперед! Перемахнул, шутя, через барьер. Как будто только этого и ждал… Но далеко у нас не убежишь — и он пошел наматывать круги. Гребень, шпоры, боевой раскрас. И сразу видно, что характером не вышел. Что характер еще тот. И что мне делать? В гардеробе, Слава, я одна: девочки на Шнитке отдыхают. А за ним гоняться — как-то странно. Мне осталось лишь остолбенеть…

 

7

— А что же дальше?

— Дальше — был антракт! И он стал носиться по антракту. Вываливает публика, со Шнитке. И видит… Оживленно улыбается. Такого ж еще не было у нас! И думает, что так оно задумано. Чтоб между музыкой. В антракте. Для разрядки. И все ж стоят, все смотрят полукругом…

Ну наконец-то! Появилась эта тетка. Ненормальная! Мы-то знаем: Петя-петушок. Но она, едва его завидев, истошно закричала: «Николай! Николай, а ну иди сюда!» На весь антракт! И еще притопнула ногой. Но Николай имел ее в виду и в объятья к ней не торопился. Ну она, конечно же, за ним. Он от нее. А людям это нравится… Мне казалось, Николай ополоумел. Что понятно: он у нас впервые. И вот тогда…

Нет, точно я не выдержу! Она… Опустила руку в свой карман и… Щедро сыпанула жменю проса. На наш паркет! Причем на наборной!! Она сдурела, это же фойе!!! Он приблизился склевать — она словила. И причем настроена решительно, она словила — и прямехонько ко мне. Несет за лапы. Ох, щас точно будет меня бить! И, возможно, даже Николаем. Я вся сжалась, как пружина. Лучше б била! А получилось все куда страшней…

 

8

Напустилась, окатив меня презрением: «Вам же ж ничего нельзя доверить! Вам даже петуха нельзя доверить! — и: — А ну-ка дайте мою сумку!» Подала. Буквально выдрала из рук! Зашвырнула в сумку петуха — и уходить.

Я ей: «Женщина! — вдогонку. — А одеться?!» И тут она… Я не забуду никогда! «А кто сказал, что я щас ухожу? Я иду на Шнитку, часть вторую!» Я чуть не задохнулась: «С Николаем?!» — «А что мне остается?» И пошла! Я б костьми легла, не допустила. Но как из гардероба отлучиться?! А гардеробных девочек все нет. Я: «А ну вернитесь!» Ноль внимания. Я кричу ей: «Не положено!» Да где там!

Когда же мои девочки вернулись… Эта тетка, будь она неладна, уже смешалась с публикой, «на Шнитку». И как я ни искала… Будто сгинула! А зал-то полный: в публике аншлаг. Первое в Донецке исполнение! Где ее найти?! Полтыщи мест! Все, уже выходят оркестранты. Люди хлопают.

Ну, опустилась я на приставной. И в тот же миг на нём — меня подбросило: в нескольких шагах — сидит она! Пятый ряд, тринадцатое место! На коленях та же сумка, ясно с кем. Появился дирижер. Дает отмашку. Выдворять ее — я опоздала!..

 

9

Сижу я неживая, никакая. Господи, за что мне это все?!

Мне не до Шнитке, а до Николая. Чтобы только он не прокололся. Но он, тьфу-тьфу, ведет себя прекрасно. В смысле, не ведет себя никак. За пультом — дирижер Осадчий, город Киев. А в зале — полный зал из меломанов. Потому что это первая премьера. Музыка идет — петух молчит. Он молчит, как образцово-показательный. Как видно, ему Шнитке по душе. И, выходит, колотилась я напрасно…

Все, музыка к финалу. Ну же, ну! Но тут, когда ударили в литавры, что в оркестре называются ударными, Николай решил: сигнал ему. Встрепенулся и на весь партер — кукареку! Кто-то ахнул. Это была я! Я была готова умереть, но это ж по заказу не выходит. А дирижер Осадчий, он звезда, он же лауреат и дипломант, и он едва не опрокинулся в партер. Потому что он объездил полземли. Но такого, извините, даже в Африке. Он дает отмашку: стоп-машина! И оборвав оркестр на полуноте, обратился со словами к нашей публике: «Глубокоуважаемая публика! — и сразу видно: дирижер уже на грани, что он культурный из последних сил. — Поклонники высокого искусства! Я за пультом четверть века, как с куста… Но никогда не слышал, чтобы в зале… Мне перед вами крайне неудобно… — все, кажется, сорвался. Нет, стерпел: — Но простите, кто здесь кукарекал?!» На петуха он даже не подумал…

Зал, конечно, в тряпочку молчит. Ну и тетка с ними заодно. А и правда: кукарекала не тетка. А петух, он, может, и сказал бы. Но он молчит, и это даже лучше!..

 

10

Тишина Осадчего устроила. И, сделав нам поправку на провинцию: мол, Донецк — ну что с него возьмешь, он оркестру — чтоб играли с той же цифры! А с той же цифры что у них? Литавры! А литавры — это Николай. И, мерзавец, он прорезался опять! Круг замкнулся. Шнитке оборвался. Я под язык метнула валидол…

А дирижер был схвачен нервным тиком и, вскипая от негодования, возбужденно бросил в зал: «Ну все, довольно! Кто здесь кукарекал?! А иначе я премьеру щас прерву!» Он же знаменитость, ему можно…

Ну, партер опять, как в рот воды. Молчит и тетка. А петух — признаться он не может. Хотя бы потому, что он петух. Как говорится, хорошо они устроились.

Осадчий воспаленно смотрит в зал. И вот тут его пронзило, дирижера. Может, люди недопонимают, что за музыка? Может быть, их нужно просветить? И просветил. Взволнованно и страстно: «Альфреда Шнитке многие травили! Его музыку не понимали ни за что! Исключали из Союза композиторов! И вот он умер, ну а музыка жива! В чем могли вы убедиться прямо щас…» Его руки выдавали в пальцах дрожь. Дрожь передалась и людям в зале. И до тетки, кажется, дошло…

 

11

А тут и Николай заворошился. В ее сумке, на ее коленях. Неужели снова рвется в бой?! И превентивно, в смысле упреждающе, она ему так тихо, петуху: «Николай, собака, замолчи! А не то я щас тебя прикончу!» Но акустика такая — слышат все: и партер, и дирижер Осадчий, город Киев, который просто, извините, охренел: «Вы что себе такое позволяете?!» Он ведь тоже Николай, по документам! И решил… А кто бы не решил?!.. Что «Николай, собака, замолчи! — она ему. — А не то я щас тебя прикончу!» А он же лауреат, он хочет жить! А еще «собака»?! Всё, довольно! Он побагровел, и тут… Прозрел! С возвышенья он заметил эту сумку: из нее таращился петух. «Вы сдурели! — просто-таки ахнул. — Чтоб на Шнитке! На премьеру!! С петухом!!!» — «А мне его оставить просто не с кем!» Осадчий на секунду растерялся: «Ну не знаю!.. Не с кем… Ну не знаю… На худой конец, есть гардероб!» А она ему злорадно: «Оставляла! Оставляла в гардеробе, вот вам крест! Так им же ничего нельзя доверить!»…

Слава, детка, это же был крах! Я стою на гардеробе тридцать лет! Двадцать грамот! Десять благодарностей! Такой карьере можно позавидовать. И все, выходит, петуху под хвост?!

Перепалка набирала обороты. Но Осадчий осадил ее: «Довольно! Давайте так: мы лучше доиграем!» Очевидно, чтоб спасти премьеру Шнитке…

 

12

И Шнитке снова взяли в оборот.

Он дает оркестру знак: играть погромче. Что есть сил форсируя по звуку. Чтобы только Николая заглушить. Кажется, оркестр перестарался: по звуку он способен был забить не только петуха, вполне конкретного, но, возможно, даже целый птичий двор.

В общем, так громко в мире Шнитке не играли! Но Николай молчал как отмороженный.

И Шнитке доиграли на подъеме.

И что же в результате? Все, успех! Оглушительный успех: все пооглохли! И пока все не нахлопались, в конце, я помчалась на работу, в гардероб. А тут и эта подгребает, одеваться. И я уже, поверь мне, сорвалась: «Женщина, ну как же вам не стыдно?!» А она — «Не стыдно мне совсем! — и, глядя оловянными глазами. — Фуфайку хоть, надеюсь, не украли?.. Ничего нельзя доверить, ничего!»…

 

13

Она устала — не то слово, Нина Титовна. Но, живя со мной в одном дворе, она бредет в обратном направлении. Я, чтоб отвлечь ее от горьких мыслей:

— А куда вы щас?

— Иду в больницу… — и ответила мне, в общем, безысходно.

— Послушайте! — я начал горячиться. — Но зачем?! Это был ли поросенок — неизвестно. Но петух-то — был по-настоящему!

Нина Титовна:

— А мальчик?!

Я не понял:

— В смысле, был ли мальчик?

Обреченно:

— Почему он был? Когда он есть…

И только тут заметил я его. Виновато-озабоченный, он чуть поодаль дожидался Нины Титовны.

— Мне везет! — вздохнула Нина Титовна. — Натянул на палец номерок. Всей филармонией снимали. А никак! Вот теперь веду его в больницу…

— А сам он, извините, не дойдет?

— Господи, какой ты непонятливый! За номерок же — отвечаю тоже я! — и тут она очнулась: — Интервью! Зайди-ка завтра, может, что-то вспомню…

— А вы мне все уже сказали, и сегодня!

— Как сказала?!

— Лучше не придумать!..

 

14

С утра пораньше я уже в редакции. Гончаренко все прочел и удивился:

— Как же ты так сразу накопал?

И это — при моей коммуникабельности?!

— Стоп, а заголовок? — Гончаренко.

Я развел руками:

— Не успел.

Вот за что я уважаю Гончаренко! Не раздумывая, сверху начертал: «Наша служба и опасна, и трудна!» Ушло в печать…

Так благодаря решению ЮНЕСКО наш Донецк впервые посочувствовал нелегкой доле гардеробного работника.

 

15

А к Зое, той несчастной гардеробщице, я решил поехать в тот же день…