Максим ГАЗИЗОВ 

Пролог

Солнечный свет летнего заката, отразившись в окнах домов, преображался в электрический свет вечернего Донецка. Огни города приходят в движение, становятся фарами автомобилей. Воплощенные в прохожих тени, отражаясь на мокром асфальте, превращаются в неоновые витрины.

Днём шёл дождь. Уже к вечеру небо было абсолютно чистым, но я опоздал увидеть заходящее солнце. Сегодня я решил в последний раз войти в Серебристый отель.

Очередной проспект преодолевает улицу Щорса, я поднимаюсь выше, останавливаюсь на Университетской. В этот самый миг зажигаются городские огни.

Точка, где все линии пересекаются. Где нет города – лишь его карта. Отдельные линии  выделяются сияющими проспектами, словно схема сюжета для невоплощенного романа. Площадь и бульвар стираются ластиком моих глаз; долгий проспект Ильича, летя вверх, стремительно обгоняет проспект Театральный, вбирает в себя следующий проспект после улицы Университетской. Два параллельных проспекта где-то далеко становятся огненными лучами заходящего солнца и под стихающий крик ласточек вытлевают вечерним неоном. Окна жилых пятиэтажек Университетской и Щорса обозначают две другие линии, встречающиеся где-то на севере. И я вновь оказываюсь в лабиринте ловушки, в центре которой – Серебристый отель.

Прямо передо мной – огни здания отеля – те, что отражаются на оконных стеклах жителей Донецка, когда каждый уходящий месяц года предчувствует свою смерть. Над входом – неоновая вывеска: «Серебристый отель. Место, где сбываются мечты».

…Регул, как обычно, стоял за стойкой портье. Повернувшись спиной к входу, он просматривал на столе какие-то бумаги. Да, это был Регул – белый шахматный конь на его плаще не мог обмануть.

- Вашего ключа у меня нет, - сказав это, он повернулся ко мне.

- Глупости, - я презрительно усмехнулся, - Глупости и ложь. У вас не просто по одному, а по нескольку запасных ключей от всех дверей в этом здании.

- Если и так – то только у управляющего, - Регул снова отвернулся к столу с бумагами.

Шум лифта остановил мой нарастающий гнев. Я посмотрел в сторону лестницы. Рядом с ней открылись двери лифта, и в холле отеля появился управляющий, на плаще которого красовался белый ферзь:

- Мы ждали тебя. Очень ждали.
                                                  
                                                1.

Для городского поколения девяностых Родина началась угловыми домами и поворотами улиц. Впрочем, так она начиналась для многих, но для нас – поколения девяностых – этим и закончилась. Когда самосознание вспышкой весеннего заката ослепило нам глаза, оказалось, что дома и улицы города, которые должны были развернуться в распахнутую Россию, вдруг…

Короче, оказалось, что нет уже никакой России, и нет её очень давно. Родина осталась замкнута в городских переулках.


                                                2.

Той ослепительной вспышкой весеннего заката я живу и по сей день. Ниже моего двора, на скамейках по улице Челюскинцев, мы с дворовыми ребятами активно обсуждали метафизику женского бытия.

- Она не может быть такой, - авторитетно заявил я.

Паша ухмыльнулся и отвел взгляд. Наташа с любопытством следила за очередной моей эмоциональной попыткой оправдаться. Вова оказался более жесток:

- И это все твои аргументы?

- Да бросьте вы его, - перебил Паша, - он вообще псих. Представляете, он сам мне недавно рассказывал, что, разговаривая с красивой девушкой, специально становится спиной к солнцу, чтобы лучи резали ей глаза, а он смотрел, как это, мол, красиво!

Все засмеялись.

- А ты продал бы душу сатане? – спросил Вова.

- Конечно! – почти даже с возмущением ответил я.

- А что попросил бы? – осторожно спросила Наташа.

- Славу, - сказал я и оглядел остальных, ожидая реплики.

- Да, я тоже, - сказала Наташа, - Я даже  знаю, как это сделать, но…

- А ну-ка расскажи! – оживился Вова.

- Зачем тебе это? – спросила Наташа.

- Просто.

- Ты, кажется, меня не поняла, - перебил я Наташу, которая уже начала объяснять Вове ритуал. Я специально выдержал театральную паузу, чтоб эффектнее заявить следующее:

- Я сказал, что продал бы душу за славу. Но это не то, что понимаешь ты. Я хочу продать душу за славу после смерти. Понимаешь? Чтоб слава пришла ко мне, когда я уже буду мертв. Когда я уже не смогу наслаждаться ею. И с этим осознанием умереть.

- Не понимаю, в чем тогда смысл.

- А вы вообще в романтизме нихуя не понимаете! – обиделся я.

Мои глаза воспалились; судорожно цепляясь за первые мелькнувшие слова, я снова быстро заговорил, чтоб заглушить нарастающую боль. К подобному мои друзья уже давно привыкли, и речь моя в который раз оставалась без необходимой мне реакции. Словно сговорившись (уже тогда я начал понимать силу безмолвного заговора), они предоставили мне успокаивать самого себя, и я сам себе возражал, придумывал окончательные аргументы против возражений в пользу изначально сказанного.

Паша попросил у Вовы сигарету, Наташа поинтересовалась, который час. Услышав ответ, я решил воспользоваться случаем: сказал, что пойду прогуляться к дому моей возлюбленной. Паша, все, понимая, с иронией на меня посмотрел:

- Опять идет круги наворачивать.

Усиливался свист ласточек, был июнь, вечер, приятно похожий на другие. Мягкий закат, незаметно преображающий зеленые деревья и окна домов, заставлял меня идти. Отойдя от скамейки, я пошел по Челюскинцев к Театральному проспекту…

Я знал, что не встречу мою любовь в тот вечер, и каждый шаг давался мне с легкостью, я уже предчувствовал очередное из самых первых своих стихотворений, где важны не строчки, а то, когда и где я это стихотворение написал – это нужно было мне для воспоминаний.

Каждый шаг, каждый вдох давался мне легко, а дома между проспектом Ильича и Театральным, между улицей Челюскинцев и Кальмиусом казались немыслимо огромным, еще недостроенным лабиринтом. Я спускался по Театральному проспекту. Он летел мне навстречу: от донецкой реки – к закату. Никогда не забуду тот угловой дом, точно расположенный на пересечении Театрального проспекта и улицы 50-летия СССР. Как его красные кирпичные стены вторили заходящему солнцу, что било по ним своими лучами! Её дом создавал эти улицы, от него начиналась эта сторона центра города.

Я прошел  мимо, её не было во дворе, и я выбрал для своего взгляда одно из окон, надеясь, что это было её окно.

Поднимаясь по проспекту Ильича, зная о сумерках за своей спиной, я думал о своих друзьях, к которым сейчас возвращался, я хотел, чтобы в их глазах отражался мой взгляд на меня самого. Все это я хотел сказать им тогда, заглушая нарастающую боль, но не мог; я еще не знал, что так на самом деле не говорят.

А на скамейке уже никого не было. Я достал блокнот и ручку, записал несколько строк. О чем я мечтал тогда? – Странно, но могу четко это определить: я мечтал, чтобы заходящее солнце отразилось в глазах моей возлюбленной, а я опоздал бы увидеть это, но знал, что такое было…

                                                      3.

Прошли годы. Я окончательно убедился, что судьба моя является символом судьбы моего города. Я часто сидел на бульваре Пушкина. Асфальт был разрушен на боковых дорожках. Скоро и тут все переделают, а сбоку поставят эти новые и ненужные скамейки.

Так я смотрел на останки своего прошлого. Судьба моя сплетена с тем, прежним бульваром, знакомые с детства проспекты давали ей форму. Теперь уже ей нет выражения. Рушилась форма моей судьбы.

Донецк, как и прочие русские города, начал разрушаться после 91-ого года. Ближе к нынешним дням с ним стало происходить нечто еще более страшное – он начал меняться, как меняются покойники.

Возвращаясь по бульвару обратно, сворачивая направо, поклонившись памятнику гениального русского поэта, проходя мимо драмтеатра, преодолевая центральную городскую площадь Ленина, по проспекту его же – Ильича - спускаюсь к мостам Кальмиуса. Опираясь на перила моста, вглядываясь в открывшуюся мне урбанистическую реальность, достаю блокнот, записываю строчки стихотворения.

Донецк постепенно разрастался для меня, благодаря моим новым знакомым, благодаря девушке, которая живет в другом районе, благодаря друзьям, которые переезжают все дальше от мне известного с детства центра. Вечерами я размышлял, как линии города отражаются на рельефе лица того, кто, пытаясь понять его тайну, замыкается в череду утренних и вечерних прогулок.  Я искренне был уверен, что, например, по лицу Шопенгауэра можно было понять тайну Франкфурта-на-Майне  XIX века.

Самый ужас заключался в следующем: тогда я начал понимать, что Донецк, который разрастался для меня, все больше подменяла собой его лживая часть – неоновый двойник города. Началось все с того, что в транспорте объявляли остановки не по их изначальным названиям, а по новым магазинам и крупным конторам. По остановкам и улицам город подменялся собственным вымыслом. Вымысел проявляется Псевдодонецком, а центр его – Серебристый отель, в котором мне как-то довелось побывать…

                                 
                                                       4.

А потом наступила такая осень, после которой уже не ждёшь весны. Окончательная осень.

Остаток октября я жил музыкой “Тристана и Изольды” Вагнера. Я вслушивался в оперу, вспоминал либретто, думал, насколько ничтожна шекспировская трагедия “Ромео и Джульетта” по сравнению с позднеромантической безысходной попыткой воскрешения средневекового эпоса. В шекспировской мазне – гора трупов из-за люби двух юнцов, которые погибают последними, да и сами, к сожалению, того не желают. Тристан и Изольда пытаются убить себя с самого начала, понимая, к чему может всё привести. Музыка… В своих воспоминаниях Изольда возносит меч над Тристаном – тот меч, которым он обезглавил ее жениха. Потом на палубе корабля Тристан сам предлагает Изольде этот же меч, чтобы оружие снова было обращено против него. Они выпивают из кубка, уверенные, что пьют яд. Яд, желаемый ими, обращается ядом реальности, воплощенной в музыке.

А когда мне хотелось умереть, я слушал вторую часть седьмой симфонии Бетховена, чтобы желание усилилось и, таким образом, исчерпало себя.
   

                                                       5.

Но, как ни странно, следующий год всё же наступил, даже заканчивалась очередная февральская неделя; в воскресенье днём я спускался  по проспекту Маяковского к Университетской улице, мои губы шептали стихи.

Я шёл. Университетская улица воплощала собой бытие Донецка, чернеющие облака были такими весенними, я ждал апреля – месяца, в котором не страшно умирать.

Ближе к проспекту Гурова я остановился. Тополя виделись мне такими в лучах заходящего солнца – так принимали они в своих ветвях солнечный свет, - что казалось, будто все ужасные осенние дни прошлых лет желтеют на их невидимых листьях. Я повернулся на запад. Светлые края облаков однозначно говорили о будущей весне; я закурил и, повторяя уже чужие стихи, шёл к Театральному проспекту, дома по которому спускались точно так к городским ставкам, как в моих юношеских стихотворениях.         Подойдя к ближайшему кафе, не заходя, я достал блокнот и записал только что сочинённое стихотворение.
Как я и ожидал, за столиком сидел мой друг Женя. Принесли ещё пива, я закурил.

-  Ну и дождь вчера лил, а?

-  Да, как раз на двадцать третье февраля, - я с наслаждением сделал первый глоток.

-  А тебя, небось, радует, что День Защитника Отечества перепорчен.

-  Глупости! Ты же знаешь, что я ненавижу февраль, так это за то, что месяц этот самой своей сутью говорит о том, что весны может не быть. Что мы не доживём до первого марта.

- Доживём – увидим, - Жека закурил, - Не кстати, но вспомнил тут… Чей  это портрет у тебя дома над письменным столом висел? Какой-то философ?

- Философ, - затушив сигарету, я закрыл глаза. - Немецкий философ Артур Шопенгауэр…

- Да-да, знаю. Аполитичный пессимист. Собак любил больше, чем  людей. Странно… Я ещё понял бы, если бы ты повесил портреты… Ну, например, Канта какого-нибудь или, в конце концов, поставил бы на  письменный стол бюст Платона.

- Это Шопенгауэр-то аполитичный пессимист?! – я улыбнулся, - Так считают только невнимательно читавшие его труды или не знакомые с биографией  Шопенгауэра. Помню, читал его письмо другу о восстании 1848-ого года, когда «аполитичный» философ уступил свой дом двадцати прусским солдатам, отстреливавшим повстанцев. Мало того, первый пункт завещания  Шопенгауэра предусматривал крупную сумму для инвалидов-солдат, участвовавших тогда в восстановлении законного порядка в Германии. Шопенгауэр любил свою Родину. Просто надо знать его биографию… и внимательно читать его философию.

- Молодец… Всё немцев своих защищаешь. Академик хуев.

- Я ненавижу академизм.
- В смысле?

- Ненавижу обывательских преподавателей философии в галстуках, читающих с кафедры лекции о Платоне. Классическую философию должен пояснять юноша в камуфляже с автоматом Калашникова в руках.

- Раз ты такой любитель высших ценностей, скажи: какой, в таком случае, для тебя идеал? Ну, высшая ценность?

- …Россия.

- Вот как? А как же Бог? Россия… без Бога?

- Как говорил Мартин Хайдеггер, я ещё не до такой степени уёбок, чтобы унижать Бога до высшей ценности, - я затушил окурок.

- А значит, Россию до высшей ценности ты унижать можешь? Так что ли?

- Да… Да. Она сама себя унизила. Позволила себя расчленить на куски, позволила поставить во главу ублюдков, управляемых из Англии,  в церкви жлобов напустила… Ну, как у Талькова: «И бомбит жидов с трибуны самый главный в мире жлоб»…

- Ну-ну, ты на Россию-то – не очень того… Девушка, принесите, пожалуйста, русским фашистам ещё два пива!

- Фашизм – это европейский индивидуализм, додуманный до конца, - уточнил я.

- В смысле?

- Понимаешь, сейчас русского народа (как, впрочем, и русского государства) нет. Вернее, конечно же, он есть, но только в трансцендентном понимании. Сопричастна современной действительности только толпа индивидуалистов. Безликая толпа. Как я уже раньше тебе объяснял, у народа есть ярко выраженный лик, божественный Лик, толпа же – безлика, потому так и говорят… в народе. Впрочем, о чём это я? – ах, да – о фашизме. Так вот, индивидуализм в русских людях из-за разрушения государства и беспрерывного навязывания западных, так сказать, ценностей, скоро достигнет предельной крайности. Пропорционально этому в каждом русском индивидууме неимоверно возрастёт стремление к народности, к самоуничтожению, вернее, к уничтожению собственного эго через слияние с народом. Понимаешь? Народ возродить уже нельзя. Но желание этого возрождения будет просто сумасшедшим.

Жека допил пиво и продолжал:

- Впрочем, и здесь я не о том. Я же за тебя, дурака, волнуюсь. Ты понимаешь, что нам сейчас нельзя ошибаться. Вообще нельзя! Ни в чём!… Как бы это понятнее сказать?… Короче, пойми: мы живём в такое время, когда нельзя рассчитывать на то, что родится продолжатель твоего дела. Сейчас нет жизни после смерти.

- Понимаю, - сказал я. -  Единственную надежду даёт тот факт, что об этом всём мы говорим в Донецке, Донбассе. А Россия без Донбасса… это как Сербия без Косово. Допил пиво? Пойдём  любоваться закатом! 


                                                           6.

Попрощавшись с Женей, я пошёл к площади Ленина, чтобы встретиться с Димой. Тусклые огни города уже начали зажигаться.

Мы с Димой были спускались по левой стороне донецкой реки, справа от нас чернели деревья и камыши берега. Хмурые, мы пешком шли к дому Елены.

- Ты водку взял? - спрашиваю.

- Взял. Но одну. Ее будет мало, и ты побежишь за следующей.

- Не побегу. Кто еще сегодня собирался к Елене?

Многоэтажки провожали бесконечный проспект. Мы снова свернули, не переходя дорогу…

Лифт остановился на восьмом этаже. Пока мы поднимались, я в который раз удивился, что за столько визитов к Елене никак не мог запомнить, в какой именно из четырех подъездов нужно входить; и снова, чтобы увериться, проверял номера квартир на первом этаже. Дима, казалось, не замечал моей неуверенности – просто вызвал лифт.

Во тьме этажа я нашел кнопку звонка.

- Кто?

Дима выкрикнул какую-то фразу из старого кинофильма. Замок щелкнул, свет ослепил меня, мелькнул силуэт девушки. Когда мы вошли, серебристые волосы Елены растворились в ярком сиянии белой лампочки прихожей. Сбросив обувь, мы, как обычно, вошли в комнату, где за столом уже сидел старый знакомый Елены – Саня. Он было потянулся к бокалу, но Елена, выскользнувшая из спальни, остановила его:

- Это мой. Надоело повторять, - она отнесла бокал к серванту.

- Давай рюмки, - Дима уже уселся в кресло, выставив на стол для всеобщего обозрения бутылку водки.

Дверь в спальню находилась за спиной Димы – туда никто из моих знакомых не имел право заходить. Стол почти вплотную был придвинут к серванту, и Саня небрежным движением руки мог разбить стекло, чего почему-то никогда не происходило. Однако, если на его место усадить Диму, то звона осколков не миновать – Елена очень предусмотрительна в плане расстановки фигур, недаром она неплохо играет в шахматы (я ни разу у нее не выигрывал). Елена всегда предлагает мне место возле книжного шкафа, справа от окна и напротив Димы, создавая нам удобные позиции для непрекращаемых дискуссий.

Все комнаты, в которых мы напивались, были залиты вечным желтым светом, и комната Елены – на исключение, хотя свет этот не отражался в зеркале и стеклах серванта. Оставалось черным и полузавешенное окно.

Елена принесла три рюмки, бокал и нарезанный лимон.

- Были ваши друзья с универа. Полчаса назад ушли.

- Жаль, - Дима принялся распечатывать бутылку, - они классные…

Все закурили, и Елена открыла форточку. Даже в феврале её комната наполнилась осенним туманом. Голоса Сани и Елены уже не отвечают нашим голосам, Дима продолжал что-то говорить, а я, быстро пьянея в такие вечера, просто шепчу строчки стихотворений Блока. Я думал о том, что женщина, не родившая ни одного ребёнка или не вдохновившая ни одного поэта, не имеет право существовать.  Дима тоже пьян, он смотрит на меня и говорит:

- Мне стыдно за тебя. Ты извращенец.

- Я идеалист.

- А разницы-то?

Елена исчезает за дверью спальни. Саня, наконец, опустошил свою рюмку и закурил. Очень скоро он начал собираться, попрощался с Димой, протянул мне руку.

- Я выйду с тобой, - сказал я, поднимаясь, - хочу покурить на лестнице.

- Лучше сходи за водкой, - Дима указал на бутылку, - тут почти не осталось.

- После.

Мы вышли в прихожую. Когда Саня повернул замок, с другой стороны кто-то потянул дверь на себя. Перед Саней стоял человек, которого я никак не ожидал увидеть – наш старый знакомый; мы звали его Макс. Саня спокойно сделал шаг вперед, Макс посторонился. Они будто бы не замечали друг друга. Наконец, услышав шум лифта, я пожал руку Сане и за ним закрылись дребезжащие двери. Мы с Максом остались в темноте.

- Зайдешь? – спросил я.

- А ты?

- Да, вот, докурю.

Я знал, Макс был рад, что наших лиц не видно, голос же редко выдавал его эмоции.

- В тумане есть нечто космополитическое, - сказал он.

- Да, в чем-то ты прав.

- И туман как-то связан с Еленой.

Я промолчал.

- Да, с Еленой, - продолжал он, - это самое европейское женское имя, тебе не кажется?

- И в этом что-то есть.

Макс был уже пьян. Когда мы вошли, он вытащил из куртки бутылку водки. Я кивнул Диме:

- Говорил же: не пойду.

Макс смотрел на Елену знакомым мне взглядом, и наш разговор уже ни Дима, ни Елена понять е могли.

- Все эти девушки, - старательно оставляя на пустой рюмке свои отпечатки пальцев, говорил мне Макс, - для чего они мне? Я знаю. Это город. Донецк. Они живут в таких уголках донецкого лабиринта, что, благодаря им, я легче воспринимаю суть города. Донецк создавал для меня возлюбленных.

Выпив еще рюмку, я произношу:

- Все дороги ведут в Рим.

- Все дороги, - Макс вытащил из своей пачки последнюю сигарету, - все дороги ведут в Серебристый отель.

- Так называется пьеса, которую ты пишешь? – я сделал вид, что не понимаю, о чем он говорит.

- Никаких пьес и театров! Если театр и имеет отношение к Серебристому отелю, то только как профанация. Театр – лучше место для выяснения всех возможностей женской лжи. Каждая роль, которую женщина исполняет на сцене, которую она продолжает играть за кулисами и даже когда покидает театр, являя себя неоновому проспекту, проходя мимо троллейбусных остановок, где ожидающие проститутки повторяют ее фигуру; каждая ее роль – это реализация похоти через драматический акт. Вместе с одеждой она снимает с себя тонкую ткань своей мечты, которая душит ее в Серебристом отеле – там эта ткань сливается с ее телом, там она задыхается и гибнет.

- Не только женщины гибнут в Серебристом отеле, - я бросил взгляд на скучающую Елену, на Диму, который, не умолкая, пересказывал ей самые значительные штрихи собственной биографии.

- Не только, - согласился Макс, - там гибнут те, кто всю жизнь преследовал своих двойников. Осенью, когда немецкий философ Отто Вейнингер с пистолетом вошел в венский отель, он не заметил, что, как только переступил порог, вывеска на отеле сменилась, и само здание преобразилось другими огнями. Он вошел уже в Серебристый отель – место, где сбываются мечты. Потом он подошел к портье, который был одет в черное, а на плаще портье сияло изображение белого шахматного коня. Я знаю имя портье, его зовут Регул. Регул выдал философу ключ и попросил слугу, которого зовут Денебола – на его плаще изображен белый шахматный слон – провести гостя в тот самый номер, где жил Бетховен. Кстати, Свидригайлов тоже покончил с собой в Серебристом отеле – Денебола провел его в наиболее подходящий номер…

Макс затушил окурок и продолжал:

- Страшнее – погибнуть во внезапной мартовской вьюге.

Елена все чаще смотрела на часы, которые висели за моей спиной над книжным шкафом. Скоро все начнут расходиться…
   

                                                             7.

…На следующий день, очень рано утром я зашел в кафе «Меркурий» сразу после того, как открылся этот барыжник. Признаюсь, я очень удивился, обнаружив, что не являюсь сегодня первым посетителем, и удивился еще больше, узнав в опередившем меня Макса.

Он пил кофе, я сел за его столик, он заказал кофе и для меня.

- Знаешь, где я провел сегодняшнюю ночь?

- Небось, вчера вернулся и по-блоковски «медленно сходил с ума у двери» Елены?

- Дойдя с вами до площади Ленина, я не пошел домой, я …Скажи, ты ведь любишь недостроенные многоэтажки? Если они вписываются в панораму города. Знаешь, я бы оставлял их недостроенными; пусть вечерами вглядываются в городской свет своими черными оконными проемами. Недостроенные многоэтажки эстетически так же необходимы Донецку, как и терриконы… Кстати, признайся, ведь у тебя есть ключ от номера Серебристого отеля?

- Не понимаю, - солгал я и, заказав себе двести водки, вернулся к столику.

- Не хочешь – не говори, - Макс закурил и, откинувшись на стуле, закрыл глаза, - Почитай мне свои стихи, пожалуйста. - Ты представлял когда-нибудь встречу со своим двойником?

- Сегодня утро хуевых вопросов, да?

- Не представлял? Вот в таком кафе, например, за столиком. Он говорил бы, что один из вас должен отправиться туда, где пресекаются все линии проспектов и улиц Донецка, где неон порождает Серебристый отель. Только один из вас. А другой должен остаться, продолжать свои скитания, тоскуя вечно о недостижимом…И, понимаешь, уходит всегда он. Только он. А ты всегда остаешься… Помнишь, Елена пьет вино только из одного бокала, из своего? Вчера в бокал я мог опустить яд, ну, когда мы уходили. Сегодня я передал бы тебе какую-нибудь бумагу с зашифрованным посланием. Ты бы выяснил, что Елена будет убита и, чтобы спасти ее, быстро побежал бы набирать ее телефонный номер, ведь о яде в послании ничего сказано не будет. Ты подозреваешь, что я иду к ней, но я еще здесь; вот, я ухожу, она отвечает, что с ней все в порядке. Я иду и убиваю, например, Саню. Тебе сообщают, ты уже сам в доме Сани, вот его труп, ты бежишь ко мне и находишь меня с пулей во лбу. Звонишь снова Елене, думая, что опоздал. Но она снимает трубку, слушает, предполагая, что звонишь ты по моему поручению, говорит, что у нее, мол, в гостях Саня и пошел я на хуй. На самом деле она одна. Кладет трубку, достает вино, свой бокал и… Я вне подозрений. Ты даже думаешь, что было не самоубийство, что меня убил тот, кто убил Саню и Елену. Ты ищешь его…

Я слушал его и, помню, был уверен, что он обязательно погибнет во внезапной мартовской вьюге.


                                                                 8.

Наступил март. Тот вечер смазывал под нашими ногами донецкие улицы. Мы сворачивали наугад, каждый шаг давался все труднее, и, остановившись возле скамейки, я наконец-то смог перекурить.

- Послушай, - заговорил я, - куда мы идем? Какого хрена наворачивать круги? Если гуляем – почему в таком темпе?

- Ты устал? – Макс уже выбросил свой окурок.

- Да, пойду домой.

- Подожди, - Макс не ответил на мою попытку прощального рукопожатия, - Подожди…Мне сон приснился…Впрочем, ладно. Ты прав, идем домой.

Он пожал мне руку и резко развернулся. Я не смотрел ему вслед.

Опустившись на скамейку бульвара, я глубоко вздохнул и закрыл глаза.

- Куда пошел Макс? – голос принадлежал Сане.

- А черт его…, - я снова закурил.

Саня сидел рядом со мной, мимо нас уже ходили блоковские пары, меланхоличное сияние линий магазинов и кафе зажигалось за нашими спинами. Ближайшие проспекты чернели, принося холодный ветер.

- Нет, - говорю, - извини. Так я сегодня вообще домой не попаду.

- А кому ты там нужен?

- Может, нужен.

Путь домой показался знакомым сновидением, от которого я за осень и долгую зиму очень устал.

Однако спустя час мне уже не сиделось на месте. Неотмеченные даты в дневнике, стопки чистой бумаги раздражали меня. Я нервно мерил шагами комнату. Когда свет в моей квартире погас, городские вечерние огни ослепительно явили себя в окнах. Мой дом опустел.

Выйдя из подъезда, я некоторое время смотрел в черное небо. Проспект снова вел через Кальмиус, лица прохожих снова повторяли друг друга, а ветер в который раз мешал мне идти к дому Елены. Неровная цепь фонарей постепенно превращалась в мост, я иду дальше.

Сворачивая вправо к многоэтажкам, я чувствовал, как пульсируют пальцы моих рук, как меняется мое лицо.

- Эй! – услышал я. Моя старая знакомая Аня шла от остановки. Троллейбус, на который она, видимо, хотела сесть, с грохотом закрыл двери, - Привет, как дела…

- Что ты тут делаешь? – спросил я.

- В институте занятия кончились позже… Боже, что у тебя с глазами?! И голос…

- А что? – я постарался выразить недоумение.

- Нет…Просто не видела тебя несколько недель, а ты так изменился. Что-то случилось?

Улыбнувшись, я принялся лгать. Метод подобной лжи довольно прост: я не говорю то, чего не было, просто преподношу объяснения, которые, на самом деле, вовсе не поясняют ситуацию.

Аня слушала и молчала. Потом я принялся давить на нее взаимной немотой.

- Ты куда сейчас? – наконец спросила она

- Эй! – из подъезда Елены вышел Саня, - Все-таки решил прогуляться?

Попрощавшись с Аней, я подошел к нему. Мы возвращались в центр. Неестественно ледяной ветер подталкивал нас. Ужасное начало весны. Мы шли, и я вспомнил строчки своего стихотворения…

Автомобили почти задевали нас. Саня уверенно шагал по краю тротуара, мы поднимались к центру Донецка, который, как мне всегда казалось в такую погоду и в такое время суток, был почти не освещен. Идти становилось тяжело, мысли двоились, оставляя в моих глазах городскую бездну. Саня говорил:

- Ты сам понимаешь, что Макс существовать не должен…

- Послушай, если это из-за Елены…

- Дурак. Ты просто дурак. Здесь расходимся. Через полчаса увидимся. Сам знаешь, где.

Не протянув мне руку, Саня пошел вправо, оставив меня одного на площади Конституции. Я поднимался по Ильича к площади. Единым потоком, тонкой огненной линией мелькнули вспоминания вместе с промчавшимся впереди трамваем первого маршрута.

Улица. Проспект.

После того, как рассыпался мир, камни стали городом.

Улица. Проспект.

Улица. Улица.

Чтобы не думать о том, куда и зачем иду, я жадно ловил обрывки фраз прохожих. Я чувствовал настоящий страх – не потому, что из обрывков сплетались пророчества, и даже не из-за повторяющих друг друга отражений театра в витринах магазинов, но потому, что любой двор за очередной аркой оказывался тем самым местом, где я должен был встретиться с Саней.

И не только с ним. Мои старые знакомые Паша и Лола стояли у второго подъезда возле скамейки. Ждали они, конечно же, не меня, но, когда я вошел во двор, мне обрадовались.

- Где Макс? – сразу же спросил Саня, усаживаясь на спинку скамейки.

- Привет, - Лола коснулась моей руки.

- Скоро Саня будет, - говорю, - Как дела, Лола?

С другой стороны двора к нам приближались Вова и Наташа. Вова дружески улыбнулся мне:

- Как поживаете, сударь?

- Все хорошо.

Наташа кивнула мне. Вдруг все удивленно замолчали. Толкая друг друга, они указывали в сторону последнего подъезда. Из него вышел Макс. Он остановился под фонарем, что-то пряча во внутренний карман куртки. Паша сказал мне:

- Подойди к нему, задержи его. Нужно дождаться Саню.

Я сделал шаг. Второй. Я шел, Макс застегнул куртку, он ждал, пока я подойду.

- Здравствуй, - Макс с опаской посмотрел на тех, кто остался за моей спиной.

- Ты что тут делаешь?

- У одного знакомого был…Кстати, хочешь подарю тебе одну вещь? – Макс извлек из кармана фигурку черного шахматного коня.

- Нет. Оставь себе.

Горько улыбнувшись, Макс спрятал фигурку обратно. Перехватив его взгляд, я обернулся и увидел Саню, который подошел к скамейке. Возле арки, прямо за его спиной, стоял Регул, чей плащ с белым конем развивался на ветру. Саня и Паша приближались к нам.

- Скажи, - быстро говорю я, - ты спрашивал о том, есть ли у меня ключ от номера Серебристого отеля, а сам…

Я почувствовал на своей спине руку Сани и начал возвращаться к скамейке. Мимо меня прошел Вова. Возле второго подъезда Регул протянул мне пистолет.

- Стреляй, когда те двое отойдут от него, а этот еще не успеет подойти.

Оружие легло на мою ладонь.

- Не буду.

Регул отошел обратно к арке. Саня и Паша повернулись. Два шага. Я прицелился, рука дрожала. Макс развел руками, он явно не понимал, что происходит. Не спустив курок, я опустил пистолет раньше, чем Вова подошел вплотную к Максу. За ним снова подходили к последнему подъезду Саня и Паша, даже Лола с Наташей, подталкиваемые любопытством, направились туда же. Рядом с Регулом появился Денебола. Они не изменяли позиции – я видел их развивающиеся плащи.

А потом внезапно повалил снег. Вьюга скрыла от меня почти весь двор; этим поздним мартовским вечером ветер завывал так сильно, что мне казалось, будто я не слышал криков.