Сергей ШАТАЛОВ  

Эти коды требуют расшифровки…
Степь. Сплошная степь. Степь без права на эхо в панический полдень, с единственной стеной посреди пустоты. ОН/она (с пернатым рюкзачком) бился головой об окаменевшее состояние, и от этого стена становилась еще больше (она росла), будто картина, где краски (в их полном отсутствии) вытекали из разбитой головы. На этом холсте из кирпичной кладки кровь багровела, синела, покрывалась желтизной, потом исчезала.
- У тебя нет сердца, - сказала она.
 И сердце упало…
Его сердце в волнении с грохотом прыгнуло в неслыханную БЕЗМЕРНОСТЬ, и тогда он обнес стену срубами, и бревен приволок бесконечное множество. Первый деревянный дом в степи(!). Прямо в начале бульвара Пушкина(!). Но об этом НАЧАЛО даже не догадывалось…
- А бревна откуда?
- Это крепление для копанок. Видимо, из Болдино или Михайловского, видимо, из… Свод центрально-заводской до сих пор держится на одних стихах.
- Этого не может быть!
- Может-может. Только нужно зажмуриться крепко-накрепко и до невозможности долго умалчивать о крыльях.
…Нет, все было не так. Дрейфующий во времени дом... Дом-путешественник… Дом Пушкина… Прямо из самого Пушкина. Его видели и в других местах, но он там почему-то не задержался, но здесь… ЗДЕСЬ - ДИКОЕ ПОЛЕ, на одной широте с Байконуром. Здесь можно читать поэзию не только над, но и под землей. Уголь вырубали просто так, чтобы освободить место для стихов. Представь: Пушкин в лаве почти неотличим от чернорабочих… поэтому его толком никто и не видел, будто и не было Пушкина… вовсе.
Только надпись одна: «Свое человекоподобие посвящаю вам».
- Кому это вам?
- Тем, до кого не долететь в такой кромешной нелюбви.
Там под землей он все чего-то вымерял, вымаливал, выспрашивал.
- Окаменевшие папоротники могут говорить?
- А как же… Чтобы потом со знанием дела выдохнуть: «Хуже, чем на земле, не бывает нигде!»
Уголь за ненадобностью сжигали в печах, и земля раскалялась до температуры Солнца, а потом захлебывалась в кашле чугунной слюной.
ОН/она (с крыльями) разгуливали по бульвару. Деревья, как в поместье: высокие, стройные, ну такие, из которых получаются аллеи… летучие.

- Нет… Это была она, точно ОНА.
- Где доказательства?
- В праздники всегда надевала платье…
- Тогда почему в платье и с трубкой Байрона?
- Она ее курила или раскуривала.
- Для кого?
- Ну, скажем, так: ПОЧТИ из дыма начинался бульвар Байрона.
- Думай, что говоришь? Трубка Байрона и целый дом Пушкина… Вероятно, в степи ты совсем рухнул мозгами… Логика тик-так, тик-так… Логика ГДЕ? Лучше коллекционируй закаты во время пожаров. Смотри - все горит.
- Это фотосессия со вспышками… Вспышек много… Они целая родина света… ОНА - само впечатление… Ну, МУЗА, одним словом… Вот и хотят ее запечатлеть в этом доме, в каждом мысленном и не мысленном уголке… Ее фотографируют на фоне окна, у каждой стены, на потолке…
- Как она туда забралась? Крылья-то в рюкзачке?
- Ну, это совсем просто. По стихотворным аллегориям… Я сам так не раз забирался на всякие высотки и выше… Бывает, подхожу к реке - реки нет. Подхожу к дереву, а дерево во мне.
Иногда к НЕЙ/к нему подходили люди с гарфанками и что-то мучительное говорили. ОНА плакала. Плакал и он (точь-в-точь ее отражение в зеркале, только с бакенбардами).

ПРОЛЕТАЯ НАД ЕГО РУКОПИСЯМИ (вид СВЕРХУ)

…он смахивал выступающие на ветру слезы тыльной стороной ладони, провожая влюбленным африканским взглядом ангелов: белых и голубых, желтых и золотых - пролетающих мимо и дальше, почти бесшумно и с голосом (тихим воркующим звуком бессмертия), над степной брусчаткой, к тайной зависти воробьев, вынужденных беспристрастно махать куцыми крыльями, чтобы не упасть вниз на медленно текущую, никуда не впадающую улицу, и вдруг…

ПРОЛЕТАЯ НАД ЕГО РУКОПИСЯМИ (вид СНИЗУ)

…словно по волшебству разом застывших в воздухе, в затылок друг дружке, зависающих на минуту, кажущейся вечностью, прежде чем снова плавно набрать ход и уйти вдогонку за первыми, или мигнув золотым зрачком и взывая к уходящим, свернуть вбок, за этот крошечный деревянный дом в степи, где можно укрыться от смерти несущейся.

УЖЕ НА ЗЕМЛЕ, ВЫТАПТЫВАЯ ЕГО ТЕКСТЫ

…ОН/она счастлив, потому что нет ни одного пешехода, никого, кто бы дерзнул преградить ангелам путь, прервав, хотя бы ненадолго, их продвижение к единственной цели, непостижимой для человеческого ума… умопомрачительного, а вместе с тем имеющую силу сил, заставляющую их свободных повиноваться - весной, летом, осенью, зимой, днем и ночью, в любую погоду одному маленькому СПАСЕНИЮ.
 Сколько ОН/она себя помнит, а вся ЕГО/ее жизнь была как застывшая капля янтаря, где он/она всегда стояли на углу под бесконечно падающим фонарем, улыбаясь и смахивая слезы, которые упрямо наворачивались как надувающиеся воздушные шары от избыточной жары или полета величественного…
И вот, ОН/ОНА обуглились от этих слез нескончаемых (и вместе с ними дом). Скелет - это тоже чертеж, но только улиц бесконечных, внутренних. КУДА они заведут, если на одном дыхании, без компаса?
- Давай пойдем.
- Куда?
- Пойдем повсюду!
Святой Антоний (Пушкин оглянулся), отряхнув от угольной пыли оброненный в ангельской суматохе цилиндр, бросил его вдогонку идущим, как бумеранг, со словами (чтоб уж запомнили насовсем): «…Извиваться всем телом, быть повсюду, быть во всем, испаряться вместе с запахами, разрастаться вместе с растениями, течь, как вода, дрожать, как звук, сиять, как свет, укрыться во всем сущем, проникнуть в каждый атом, погрузиться до дна материи, - быть самой материей… и не будет тогда конца этому городу, и все обретет ЖИЗНЬ НОВУЮ…