Игорь ГАЛКИН    

Не знаю почему, но наименование «Донецк» в первые годы моей жизни никак не ассоциировалось у меня с городом, в котором я родился и живу. А как иначе, если по всей квартире висели и стояли фотокарточки с надписями, вроде: «Дорогим тра-та-та от семьи тра-та-та в память о нашей встрече в Сталино»? Если в письмах иногородних родственников часто встречалась фраза: «У вас там в Сталино…»? Если в воспоминаниях приходивших гостей то и дело звучало: «И мы, совсем молодые, решили поехать в Сталино…»? И хотя город переименовали за два года до моего рождения, я несколько лет жил себе в несуществующем уже Сталино. И не испытывал от этого никакого дискомфорта.

Чуть позже до меня стало доноситься вялое кряхтение всяких поселковых диссидентов о зловещей роли, которую, мол, сыграл великой вождь в нашей истории, но мне на это кряхтение было наплевать. В моей личной истории лучший друг всех детей не играл вообще никакой, тем более зловещей, роли. Я просто пока жил в городе, который носил его имя.

А потом, незаметно для самого себя, эмигрировал, стал жить в Донецке… Повседневное употребление слова сделало свое дело.

Но имя Сталина мне почему-то чужим не стало. Тем более, что каждые летние каникулы меня отвозили в село к бабушке, и там мой лихой дядька, тракторист-пьяница, гарцевал по родным пажитям на своей «Беларуси», к лобовому стеклу которой была прилеплена раскрашенная анилиновыми красками фотография генералиссимуса, лучшего друга всех механизаторов. И запорожские нивы периодически  колыхались под напором самогонного рыка: «Вот это человек БЫ-Ы-ЫЛ!!!»

Много лет спустя жизнь снова напомнила – откуда я родом. В армии мне часто приходилось ездить в командировки, и как-то, возвращаясь из очередной поездки (меня, что кому-то может показаться странным, отпускали ездить одного, без сопровождающих офицера или прапорщика), я уселся в зале ожидания минского ж/д вокзала и принялся изучать женские ноги. Вскоре кто-то очень вонючий грузно опустился слева и я в буквальном смысле почувствовал, как меня сверлят столь же вонючим взглядом. Я посмотрел. Слева дислоцировался неопрятный старикан с бесцветными и бесцеремонными глазами. Поиграли в гляделки... После чего старая коряга строго спросил: «Откуда родом, сынок?» «Из Донецка…», - в соответствии с новой топонимикой ответствовал я. Его глаза вдруг приобрели стальной оттенок: «Из Сталино!» И демонстративно отвернулся. Потом повернулся обратно, чтобы окончательно пригвоздить: «Надо же! Такого человека обидели!» И отвернулся уже насовсем. «Старая развалина, - мрачно отреагировал я в мыслях. – Я, что ли, обижал лучшего друга всех военнослужащих?»

Вскоре я вернулся домой, потом началась перестройка, а ещё чуть-чуть потом интеллигентно-либеральная дрянь словно с цепи сорвалась и начала поливать Сталина цистернами грязи. Нет, поливали, конечно, и многих других – но деликатно, ведрами. А Сталина - цистернами, резервуарами, бассейнами. Но меня эти журнальные и телевизионные ужасы по-прежнему не могли испугать. Я, как прежде, подсознательно считал себя уроженцем Сталино – Великий Вождь был для меня вроде родственника. Вроде того самого дядьки, который уже в перестройку раскроил себе череп по пьяному делу. О стойку тракторной кабины, на которой крепилась фотография первого Генерального Секретаря ЦК КПСС…

*    *    *

Я собирался писать о любви… Но почему-то вспомнил о Генералиссимусе. Наверное, потому, что я очень непоследовательный человек. Хотелось одного, потом ветер подул в ухо, и пришлось повернуть голову. Я вот тут подумал – эта история любви очень-очень длинная, размером эдак с «Идиота» Достоевского. У меня не хватит усидчивости и идиотизма полностью её изложить, а у гипотетического читателя – не хватит терпения прочитать. Поэтому расскажу чуть-чуть о любви, и чуть-чуть о Сталине. Не пугайтесь – не о любви к Сталину…

В конце 80-х годов прошлого века изнасилованная «перестройкой, гласностью и ускорением» страна разродилась жутким экономическим мутантом – кооперативным движением. Поначалу деньги там заколачивались действительно поражающие воображение. И я, грешным делом, купился. Правда, вскоре выяснилось, что тратить их не представлялось никакой возможности – не оставалось ни времени, ни сил. Вся жизнь состояла из черных капиталистических будней и беспощадной эксплуатации. Сердце грела только одна мысль: «Но зато у меня уже тра-та-та сколько денег! Ничего, вот дорвусь до свободы, до волюшки – и уже тогда по-гусарски, по-купечески, по-ноздрёвски – в пух! С фанфарами! С румынскими оркестрами! С тройками и визжащими девками!..»

Поэтому на очередной «объект» моя бригада приходила благодушной и уверенной в своем будущем (ещё одна тройка с бубенцами и ещё двадцать ящиков токайского…). На тот «объект», о котором идёт речь, мы пришли аккурат в конце лета 1991-го года, в конце нежаркого романтичного августа. А «объектом» являлось солидное заводоуправление преуспевающего (что в те дни уже было редкостью) предприятия. «На оборону работаем…» - шепнул мне доверительно какой-то поджарый тип при очках и галстуке, то ли главный экономист, то ли главный энергетик этого «почтового ящика». Он почти сразу почему-то почувствовал ко мне необъяснимое доверие и частенько гундосил: «Вы как интеллигентный человек…» А я почему-то всегда обижаюсь, когда меня обзывают таким мерзким термином…

Главный «энергономист» принялся водить нас по ярусам, сиречь – этажам заводоуправленческого благополучия, знакомя с «объёмом работ». Ну-ну…

«Объём работ» на третьем этаже я пропустил мимо ушей по очень уважительной причине – я был молод. А посредине коридора стояла группка из разнокалиберных (по возрасту и охвату) мадам и мадмуазелей в строгих деловых костюмах. Впрочем, тот «объем работы», который я тут же взвалил на себя добровольно, был в не очень деловом - по причине длины (или, если угодно, коротизны) юбки. Ног такой неописуемой красоты я до тех пор просто не видел. Что там «не видел»! Я и представить не мог подобного невыносимого совершенства! Короче!..

Когда мы своей низкопородной гурьбой протопали мимо, я попытался взглянуть на красавицу (а она – что очень большая редкость! – была красива и с аверса и с реверса) взглядом одного из персонажей Алена Делона, попавшего в плен к плохим персонажам. Не знаю, насколько мне это удалось, но в ответ я получил взгляд Барбары Брыльской на Андрея Мягкова из зачина «Иронии судьбы…», взгляд на ничтожество…

«Эконометик» уже перешёл от принципов предстоящей работы к её подробностям, и самозабвенно тыкал узловатым пальцем в какое-то вечно сырое пятно на стене. «Угу… Понятно… Посмотрим на чердаке… - изображая погруженность в суть вопроса, отвечал я. - Понятно… А чьи там были ноги?» «Какие ноги?» – споткнулся посреди фразы очкарик. «Красивые. Из-под юбки цвета «металик». И глаза синие-синие… - расстреливал я его приметами Совершенства. – И очень мелодичное сопрано…»

Очкарик хлопал-хлопал-хлопал глазами, и, сообразив, сладострастно осклабился. «Ах, Леночка! Очень хорошая девочка, умница. Заместитель тра-та-та. Она – племянница Сергея Сергеевича Тра-та-та. Вы наверное знаете – тра-та-та из нашего райкома». «Не знаю и знать не хочу. Хотя, судя по ногам, придётся знакомиться… Так все-таки умница или племянница?» Очкарик снова похлопал глазами: «Очень умная девочка. Всего полгода поработала в отделе Тра-та-та, и мы решили, что она безусловно заслуживает повышения. Очень перспективная. (Легкая запинка.) А почему это «придётся познакомиться»?» «Может породнимся… Говорю же, ноги у племянницы понравились… (Пауза.) И сопрано…» Очкарик, будто сглотнув, наконец овладел собой и по его лицу прокатилась высокомерная ухмылка. «Ах, Игорь… Боюсь, это Вам не по зубам. Даже более того – хочу предостеречь: лично у Вас могут быть в связи с этим крупные неприятности. У неё, по-моему, намечается брак с тра-та-та (прозвучала какая-то совершенно дурацкая фамилия). Ну, Вы наверняка знаете, тоже из нашего райкома. А это не простая семья…» Расставил, то есть, «мажорные» акценты и снисходительно посмотрел на меня взглядом интеллигентного мудака.

«Знаете (Господи, как же его зовут?!), я служил в военной разведке, и наши инструкторы-психологи учили нас не поддаваться страху ни при каких обстоятельствах, даже если на тебя направлен ствол танка - надо продолжать делать то, что ты должен сделать. Вот мне ПОЧЕМУ-ТО показалось, что ЭТО я должен сделать». (Я не врал о своей армейской службе…)

Человек, работающий на «оборонном» предприятии, должен был быть хотя бы чуточку в курсе того, что такое военная разведка. Мне кажется, именно после этой фразы он и начал обзывать меня «интеллигентом» и испытывать ко мне необъяснимое доверие.

(А, кстати, классно чуть выше получилось «был быть бы»?..)

*   *   *

Ну, ещё немного о любви. Приятно вспомнить…

Мы с мужиками с утра до вечера (капитализм…) ползали по строительным лесам, обильно перепачканные цементом, штукатуркой и краской, и столь же обильно матерились, вызывая брезгливые гримаски у холёных итээровских красавиц и безобразные мины у старых бюрократических грымз. (Бюрократы-джентльмены, напротив, понимающе кивали и услужливо щёлкали зажигалками на совместных перекурах – наверное, воображали, что именно таким образом выглядит единение трудящихся с интеллектуалами, геморрой вам в прямую кишку…)

«Леночка» на своих дьявольски красивых ногах носилась по коридору довольно часто. И столь же часто я старался попасть в поле её зрения. Но по-прежнему удостаивался только краткого взгляда сквозь себя. Лишь когда балбесы-напарники опрокинули на меня полмешка мела, на её породистом личике резца Кановы мелькнуло подобие улыбки.

Я злился... И иногда по этой причине совершал совершенно неблаговидные поступки. Например, громко шептал в замочную скважину её кабинета: «Дай между ног полизать!» После чего вся бригада с мерзким хихиканьем неслась за ближайший угол, и там помирала со смеху. А красавица пару раз выходила в коридор и ошарашено озиралась. Говорю же, молодой был. И мне – почему-то – сейчас совершенно не стыдно за себя. Но пора переходить к делу…

*   *   *

В один прекрасный день (а, впрочем, ни фига – день был обычный) мы подошли  к самой длинной и высокой стене конторы, на которой предполагалось душераздирающее панно на индустриальную тему… И поняли, что имеющихся у нас строительных лесов явно не хватает для работы такого масштаба. Из-за поворота очень кстати вынырнул очкастый энергономист.

«Эй (Господи, как же его зовут?), - окликнул я. - Тут это… дело есть… Короче, нам нужны какие-нибудь доски. Много…» «Много досок, много досок…» - запричитал «Как же его зовут», почёсывая подбородок. – Сейчас найду Потапыча». (Или Прокофьича…)

Через пять минут нашёлся громко и густо матерящийся Прокофьич (или Потапыч) с огромной связкой ключей и седым «ирокезом» на багровой лысине. «Короче (маты), Игорёк, ты же знаешь наш (маты) подвал… ну, вот тот (маты), в конце коридора (маты) синяя дверь... Там у дальней стенки куча (маты) барахла – сами ищите. Я сейчас к ё… матери ухожу. Ключ отдадите завтра утром (долгие маты)», - и вручил мне ключ средневековых размеров. «Угу…»

В подвале, у дальней стенки нас жизнелюбиво приветствовал водоэмульсионный мужик поверху надписи «Экономика должна быть экономной!» У меня внутри лопнуло и растеклось по всему телу что-то очень горячее. Наверное, такие ощущения испытывают женщины при оргазме. Я так думаю… На мужской оргазм это было совсем не похоже. «Благодушные идиоты», - подумал я о Политбюро.

Планки с этого транспоранта оказались слабоваты для строительных лесов, и мы бережно отнесли мужика к боковой стене.

Боже, мы словно листали в тот день учебник истории. Залежи наглядной агитации были огромны, но хороших досок и брусьев - мало, поэтому пришлось листать учебник до самого конца. Вот что-то маловразумительное из Черненко, вялое как жвачка, которую жуешь со вчерашнего дня. Что-то чеканное из Андропова, аж холодок пробежал вдоль позвоночника. Галерея давно усопших членов Политбюро: Пономарев, Демичев, Долгих, Капитонов… Суслову я даже поклонился: «Михал Андреевич…» Открывши портрет Громыко, седой штукатур Арсентьич произнёс: «О, этот правильный был мужик…» Сколько доброй, благодушной и благородной наивности спрессовало время в этих пыльных залежах!..

Мелькнула даже усатая физиономия Молотова, похожего на некоммуникабельного кота. Синяя масляная стена была близка. Но вдруг оставшийся массив агитации пугающе зашуршал и поехал на нас. Мы резво разбежались по сторонам. А груда картона, планок и парусины гулко шлёпнулась на пол, подняв живописную тучу пыли. И сквозь пыль начало медленно проступать затянутое паутиной лицо Сталина. Мне казалось, что он смотрел именно на меня, на безалаберного бригадира шабашников, который отвлекает от работы трудолюбивых девушек-итээровцев всякими непристойностями.

Бюст был огромен, приблизительно мне по ключицы. Бронзовый. Тогда ещё даже в проекте не существовало пунктов по приёму металлов, но кто-то из бригады деловито начал прикидывать вес изваяния.

Как я уже говорил, Сталин меня никогда не пугал. Родственник… Поэтому в моей голове тут же созрела зловредная мысль. «Арсентьич, когда эта галстучная фигня по домам расходится?» «Да уже через полчаса начнут…» «Ладно, тащим пока доски».

*   *   *

Минут через пятьдесят мы тщательно дергали ручки длинного ряда кабинетов. Всё было тихо. Только я отчаянно вздохнул, дёрнув ручку кабинета, в котором коротала серые будни девушка с самыми красивыми ногами в истории человечества…

Когда мы тащили Сталина наверх, мат по моему адресу превзошел риторику самого Потапыча (или Прокофьича)… Очень тяжёл был бронзовый лучший друг всех шабашников. Ну дак, и масштаб личности каков!..

По двадцать матов на каждую ступеньку – и бюст Маршала Победы был водружён в просторном холле второго этажа. Дверь налево вела в кабинет директора завода, направо – в кабинет главного инженера. Арсентьич, заботливо обметая с плеч вождя остатки пыли и паутины, задумчиво произнес: «Игорёк, а вдруг кого-нибудь кондрашка хватит? Я сразу скажу, что это твоя идея…» «Власовец…»

И мы пошли домой в только-только начинавшихся сиреневых сумерках. А вождь остался дожидаться утренних жертв со слабыми нервами. Он ведь любил работать по ночам…

Мои руки, ноги, спина жутко болели. Я сразу же завалился на диван и начал засыпать. Стоял чудесный вечер 19 августа 1991 года. Вся страна, кроме меня, уже знала, что к власти пришел ГКЧП, а подонок Горбачёв типа арестован на своей госдаче в Форосе. В Москву введены танки…

Утром, по пути на «объект», я заметил чудесную одинокую розочку на клумбе. Сорвал, ясное дело. И принялся размышлять о том, как с нею поступить – воткнуть в замочную скважину или, подкараулив в коридоре прекрасноногую «племянницу Сергея Сергеевича», как бы случайно, на встречном движении и с улыбкой Марчелло Мастрояни, вручить цветок лично…

Сталина не было!

Мы, понятно, ничего знать не знали и даже не догадывались. Мы вообще были из другой организации… Только во время обеда обстоятельный Арсентьич (он был немец и носил фамилию из области точных наук, вроде Штангенциркуля, уже не вспомню) между двумя ложками винегрета из литровой банки заметил: «Во бывают совпадения! Они же тут все проворовались, все взяточники, развели кумовство, а им из телевизора этот в очках… как его?..» «Янаев (фамилию мне с утра сообщил очкарик «Как же его зовут»)». «Ага, Янаев фуфло про восстановление социалистической законности затирать начал. А утром на работе – опачки! - сам Виссарионович тёпленьких встречает. У меня бы точно сердце остановилось… Так что, если будут трупы, то все на твоей совести!» И принялся доедать винегрет... (Термины «фуфло», «опачки» и «затирать» он, пожилой человек, недавно перенял у меня.)

Через день мы узнали, что моя совесть действительно могла принять тяжелый груз. У главного инженера случился микроинфаркт, у главного механика обострилась стенокардия… Директор, бывший офицер, вылитый гренадер, устоял. А вот у заместителя начальника планового отдела с какой-то стати произошел гипертонический криз. По поводу последнего я, помнится, ещё подумал: «Надо же, каждая вошь считает себя достойной гнева Сталина…»

И нечего меня теперь упрекать в пошатнувшемся здоровье этих с виду достойных мужей. Раз «кондрашка» (воспользуемся образным языком Арсентьича) их хватила, тогда значит возмездие судьбы, под видом моей дурацкой шутки, было не случайным.

*   *   *
 
Прошли, не помню сколько, годы… Не очень много… Лежу я себе на животе и смотрю по телевизору какую-то дрянь, вроде документального фильма «Кремлевские жёны». Моё бедро сквозь её трикотажную ночную рубашку греет бедро жены. Вообще-то, это она интересовалась женами Калинина, Будённого и – а как же! – Сталина.

Она так и не стала большим начальником. После слома социального строя и развала страны семейные и профессиональные связи мало кому помогли. Перед просмотром этих самых «Жён» она чего-то делала в каком-то новомодном «офисе», и мне даже не было интересно, что именно она там делала.

-    Слушай, Алёнушка, а что случилось с бюстом Сталина? – внезапно даже для самого себя спросил я.

-    С каким бюстом?

-    Ну не с твоим же!.. С твоим все в порядке, я вот сейчас его держу. С бронзовым бюстом Сталина. Здоровенный такой. Ну, ещё на N-ском заводе… Во время «путча» к вам наведался…

-    А-а-а… Не помню точно. По-моему, на переплавку отвезли.

И лежим дальше. Секунд через пять Алёнушка как подскочит!

-    А ты откуда знаешь?!

-    Дак это я с мужиками его припёр… Из подвала.

-    Боже мой! Я, конечно, всегда знала, что вышла замуж за дурака. Но о размерах его дурости я узнаю только теперь!

-    А я тебя сразу предупредил. Помнишь, как мы первый раз заговорили? Ты меня нагло так, нагло, спрашиваешь: «Вы кто?» А я и отвечаю: «Дурак. Я лишился разума в ту секунду, когда увидел Вашу красоту».

-    Помню. И ещё добавил: «Приходите вечером за сарай…» Нет, ну какой же дурак!

«Ну вот, - подумал я, - сейчас заведёт волынку про своего второго секретаря райкома…»

-    Нет, это я дура! – не заставило себя ждать самое пленительное сопрано в истории планеты. - Я уже практически была замужем за Головым. (Фамилия такая у него была – ГОлов…)

-    Ну и выходила бы! Сейчас была бы ГоловА…

Алёнушка, похоже, раньше и не думала о подобном варианте своей судьбы.

-    Да упаси Бог! – выдохнула она в сторону очередной кремлёвской жены и замолчала до самого утра.

«Не-е-е, - поразмышлял я. – Она все-таки умница. Чувство юмора у нее безупречное. И ноги тоже…»

Не дожидаясь пока я засну, меня пришли мучить кошмары наяву. Мне грезился  бронзовый Сталин, отвезенный на переплавку. Он, подобно злому киборгу из «Терминатора-2», долго сопротивлялся уничтожению, растворению в небытии, корчился, снова и снова всплывал на поверхность и перед окончательным исчезновением посмотрел на меня точно таким же взглядом, как в момент своего обнаружения.

Так вот, личность Великого Вождя меня никогда не пугала. В ту ночь, с 19-го на 20-е августа 1991-го, я спал превосходно. А утром, по пути, сорвал одинокую розу и полдня таскал её в кармане спецовки, пока в конце коридора не появилась женская фигура с умопомрачительными ногами. Когда она поравнялась со мной, я молча протянул ей цветок и, так и не придумав – чьим же взглядом посмотреть, посмотрел своим собственным. Она спросила: «Вы кто?» Я ответил: «Дурак…»